ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ИМПЕРАТОРА КИРИЛЛА I

Как известно, ключевые моменты истории нашего Отечества подвергаются непрерывной фальсификации. Ненавидя Самодержавную Россию, либералы всех мастей и оттенков врут свое, оправдывающие собственную бездарность социалисты, - свое, пытающиеся же уйти от ответственности за собственные бесчеловечные эксперименты над людьми коммунисты, - третье. И нет конца этому грязному потоку, ибо, как говорится, «имя им – легион»…

К сожалению, в этот мерзкий хор вносят свою тональность и те, кто, называя себя русскими монархистами, таковыми на практике не являются, а, отступив от легитимизма, прикрывают собственный непрерывный дрейф влево байками в стиле так называемого «непредрешенчества» и соборности. При этом всех их особенно раздражает жизнь и деятельность Императора в изгнании Кирилла I, который, убедившись в смерти Его Императорского Величества Государя Императора Николая II и всей Его Августейшей Семьи, в полном соответствии с Актом о Престолонаследии Царя Павла I, встал во главе Династии Романовых и всех русских антибольшевистских сил Европы и мира.

Оставляя в стороне все те выдумки, которые обрушивают на Государя наши не в меру «ретивые» оппоненты, мы познакомим уважаемую публику с отрывком из Его мемуаров, касающихся как событий января 1917 года в России, так и конкретного участия в них самого Великого Князя Кирилла Владимировича.

Белая Гвардия

 

 

«В начале 1917 года я поехал в Мурманск, куда только что прибыли три военных корабля, купленные у японского правительства и ранее принадлежавшие нам. Они были захвачены японцами при взятии Порт-Артура и модернизированы. По прибытии я нашел корабли в превосходном состоянии.

Когда я поехал в Мурманск, новая железная дорога была только что построена. На строительстве работали немецкие и австрийские военнопленные. Я нашел, что они содержались очень неплохо, но из-за суровых климатических условий в этих северных районах смертность среди них была высокой.

Дорога проходила через бескрайние дремучие леса, переходящие в тундру. Эти огромные почти не населенные болота на севере Европы, несмотря на крайнюю унылость и безлюдность, имеют ту особую прелесть, какой природа наделяет иногда пустынные уголки зем-

235

ли, чтобы показать свое величие и размах. Беспредельность заполярных просторов проникнута каким-то странным очарованием, и чем ближе поезд подходил в норвежской границе, тем отчетливее выступала первобытная красота этих мест. Больше всего меня поразила угрюмость дикой северной природы, когда мы подъезжали к Норвегии и Баренцеву морю. Район Мурманска тогда еще только осваивался. Он расположен на скалистом побережье, которое омывается суровым и бурным морем, простирающимся далеко на север.

В этих северных пустынях проживают лопари, самый первобытный народ Европы, существующий исключительно за счет своих оленьих стад, единственного их богатства. К востоку от них живет множество первобытных кочевых народов, родственных эскимосам и американским индейцам и имеющих с ними много общего.

Мурманский порт расположен в очень удобном месте, а вдоль побережья есть еще несколько превосходных естественных гаваней.

В это время Даки еще находилась в Яссах в Румынии. Она вернулась в Петроград через Киев, и в начале февраля мы встретились в столице, где я принял командование Гвардейским экипажем.

Между тем беспорядки в тылу нарастали. В столице наблюдались перебои с продуктами питания, особенно с хлебом, но положение еще не стало критическим. Железная дорога работала плохо. Преступность и насилие росли с каждым днем, и банды хулиганов часто нападали даже на полицию. Правительство почти ничего не делало для прекращения беспорядка в Петрограде. В промышленных районах и фабричных городах проходили стачки и демонстрации рабочих. Дисциплина среди миллионного войска солдат запаса сильно пошатнулась. Поступали донесения о бунтах в казармах и нападениях на офицеров.

236

Трудно было избавиться от ощущения, что все здание истощенной Империи угрожающе покачнулось и крах неминуем. Если бы в то время были приняты энергичные меры, чтобы предупредить назревающую бурю, то все еще можно было спасти. Но ничего не предпринималось, и все, как будто намеренно, было оставлено на волю случая.

Во второй половине февраля толпа вышла из-под контроля и начались массовые убийства полицейских. В казармах солдаты запаса арестовывали или даже избивали офицеров. На улицах происходили вооруженные стычки между враждующими преступными шайками. Хулиганы и бандиты стали хозяевами положения.

События в тылу никак не повлияли на Гвардейский экипаж, и он сохранял верность мне, моим офицерам и армиям на фронте. Также надо сказать, что простонародье и мятежные солдаты столицы не были особенно враждебно настроены к Государю. Судя по их разговорам и публичным выступлениям, они требовали хлеба, мира, земли и прочих благ. При этом они не понимали многого из того, о чем сами же кричали на улицах и что слышали от агентов революции, а лишь подхватывали лозунги и повторяли их как попугаи. Народ, как таковой, оставался верным Государю, в отличие от людей в его окружении и министерствах. Что касается солдат столичного гарнизона, то они были обеспечены всем необходимым и почти ничего не делали.

Тем временем Государь по-прежнему оставался в Могилеве, отдавая приказы, которые иногда даже не доходили до исполнителей. Он, в частности, распорядился перебросить один гвардейский полк в столицу для наведения порядка, но депеша, отправленная командующему конной гвардией, была перехвачена, так и не достигнув адресата.

237

Надо отметить, что почву для революции подготовили именно те люди, которые были обязаны своим высоким положением Государю. Русский народ не виноват, он был обманут. Справедливо говорится, что «революции вынашиваются под цилиндрами», в головах образованной публики, „интеллигенции" из профессоров и социальных теоретиков.

Никто, кроме них, не хотел революции, и именно на них лежит вина за смерть Государя и за те муки, которые вот уже 21 год терпит Россия.

Командующие столичными частями находились в полной растерянности. Известие о мятеже на Балтийском флоте еще более усугубило положение. Люди жили в страхе за собственную жизнь.

Некоторые советовали Государю заключить сепаратный мир с Германией. Немцы делали пробные предложения на этот счет. Константинополь, объект наших исторических амбиций, и Дарданеллы могли бы стать нашими, однако Государь на все эти предложения неизменно отвечал, что останется верным делу войны и своему союзническому долгу, что он и делал до конца своей жизни.

Потом, когда произошла революция, наши бывшие союзники, ради которых мы стольким пожертвовали, с радостью приветствовали в своей либеральной печати «славную русскую революцию». А ведь война с немцами велась в защиту демократии во всем мире! И если это так, то миллионы людей, сражавшиеся за дело демократии в величайшей бойне за всю историю человечества, навеки запятнавшей всю западную цивилизацию, погибли напрасно.

Один из моих батальонов нес охрану Императорской Семьи в Царском Селе, но положение в столице стало чрезвычайно опасным, и я приказал ему вернуться в

238

столицу. Это были чуть ли не единственные преданные войска, которым можно было доверить наведение порядка, если бы ситуация еще более ухудшилась. Государыня согласилась на эту вынужденную меру, и в Царское были отправлены другие войска, хорошо справлявшиеся со своими обязанностями.

Столичные военачальники отдавали противоречивые приказы. То они посылали солдат занимать какие-то улицы, то предпринимали еще что-нибудь столь же бесполезное, тогда как единственным верным шагом было бы передать всю полноту власти военным. Только это могло спасти положение. Одного-двух полков с фронта было бы достаточно, чтобы в несколько часов восстановить порядок.

В столице воцарились хаос, беззаконие и диктат толпы. Уличная стрельба не прекращалась ни днем, ни ночью, причем трудно было понять, кто с кем воюет. Петроград оказался в руках у враждующих преступных банд, которые бродили повсюду, грабя магазины и склады. По ночам они собирались вокруг костров на перекрестках, устанавливали свои пулеметы и развлекались тем, что орали, пели и стреляли в каждого, кто осмеливался показаться на пустынных улицах обреченного города. Вооруженные бандиты грабили винные погреба гостиниц и частных домов, и от них можно было ожидать все что угодно. Они еще больше обнаглели, когда поняли, что против мятежников не принимается никаких мер, и почувствовали власть в своих руках.

Как-то раз вооруженный сброд ворвался во двор моего дома, и главари потребовали встречи со мной. Я вышел к ним, приготовившись к худшему, но, к моему великому удивлению, они довольно вежливо попросили меня одолжить им автомобиль, чтобы ехать в Думу. Я со-

239

гласился при условии, что они его не разобьют. После чего они закричали «Ура!» и попросили меня возглавить их компанию. Думаю, что в этой просьбе выразилась насущная потребность масс: они ощущали отсутствие руководства и были еще тогда достаточно безвредны.

Никто не знал, что стало с Государем и где он находится. Отсутствие кормчего у кормила власти или, по крайней мере, хоть какого-либо подобия руководства ощущалось всеми. Если бы в тот момент нашлась твердая рука, способная вести государственный корабль по заданному курсу, то даже мятежные солдаты и толпа двинулись бы вслед, куда бы их ни повели. Это были скорее овцы без пастыря, чем кровожадная волчья стая.

Именно это отсутствие политической воли и было потом использовано большевиками. Они установили руководство и курс, который привел страну к тирании и кровопролитию, не имеющим исторических параллелей.

Однажды ко мне пришел очень встревоженный офицер Гвардейского экипажа и сообщил, что мои матросы посадили под замок офицеров и в казармах назревают серьезные беспорядки. Я сразу поспешил туда, чтобы поговорить с матросами. Они были агрессивно настроены, и хотя мне удалось восстановить спокойствие, все это было крайне неприятно. Однако я убедился, что, несмотря на революцию и анархию, мои люди оставались преданными мне. Они сами вызвались по очереди охранять меня и мою семью, и несмотря на всеобщий хаос, нам никто не доставлял неприятностей. Каждый вечер ко мне заходили друзья, чтобы узнать, все ли в порядке, и обсудить положение. При этом они рисковали жизнью, так как по ночам без разбора стреляли в каждого, кто выходил на улицу.

Это было время самых невероятных слухов и полного отсутствия достоверной информации.

240

В последние дни февраля анархия в столице достигла таких масштабов, что правительство обратилось к солдатам и командирам с воззванием, предлагая прийти к Думе и таким образом продемонстрировать лояльность. Этой мерой правительство предполагало хоть в какой-то степени восстановить порядок. Оно надеялось, что если бы удалось привлечь войска к исполнению экстренных мер в столице, то еще можно было бы вернуть жизнь в прежнее русло и покончить с разгулом преступности.

Между тем из Могилева не приходило никаких известий, только невероятные слухи. Никто точно не знал, где находится Государь, кроме того, что он с верными ему войсками пытался на своем поезде прорваться в Царское Село через кордоны мятежников.

Распоряжение правительства поставило меня в очень неловкое положение. Так как я командовал Гвардейским экипажем, входящим в состав столичного гарнизона, приказ правительства — последнего, хотя жалкого прибежища власти в Петрограде — распространялся на моих подчиненных, точно так же как на все другие войска, и, более того, он касался меня лично как командира.

Я должен был решить, следует ли мне подчиниться приказу правительства и привести моих матросов к Думе или же подать в отставку, бросив их на произвол судьбы в водовороте революции. До сих пор мне удавалось поддерживать дисциплину и верность долгу в Экипаже — единственном благонадежном подразделении столицы. Нелегко было уберечь их от революционной заразы. Если бы они в тот момент лишились командира, это лишь ухудшило бы ситуацию. Меня заботило только одно: любыми средствами, даже ценой собственной чести, способствовать восстановлению поряд-

241

ка в столице, сделать все возможное, чтобы Государь мог вернуться в столицу.

Правительство еще не стало откровенно революционным, хотя и склонялось к этому. Как я говорил, оно оставалось последней опорой среди всеобщего краха. Если бы Государь вернулся с верными ему войсками и был восстановлен порядок, то все можно было бы спасти. Надежда пока еще оставалась.

С такими мыслями я отправился в казармы Гвардейского экипажа, все еще надеясь, что мне не придется испить горькой чаши, однако когда я прибыл, то оказалось, что мне не нужно делать никакого выбора: гвардейцы сами хотели идти к Думе.

Итак, я направился к Думе во главе батальона Гвардейского экипажа. По пути нас обстреляли пехотинцы, и я пересел в автомобиль.

В Думе царило «вавилонское столпотворение». Солдаты в расстегнутых гимнастерках и в сдвинутых на затылок шапках старались перекричать друг друга. Депутаты до хрипоты надрывали голос. Творилось что-то невообразимое. Клубы табачного дыма наполняли воздух, пол усеян рваной бумагой — всюду была ужасная грязь. Прикладами винтовок солдаты с руганью загоняли офицеров на лестницы. Многих офицеров я хорошо знал... И все это происходило в резиденции либерального правительства. Либерализм и социализм выражали себя в полной анархии.

В этой тягостной атмосфере я провел остаток дня под охраной своих матросов. Поздно вечером ко мне в комнату зашел студент Горного института и сказал, что меня ждет машина и я могу ехать.

На обратном пути нас остановила вооруженная банда и потребовала сказать, кто мы такие. Студент крикнул: «Товарищи, мы студенты!», после чего нас пропус-

242

тили. Некоторые здания были охвачены пожаром и освещали нам путь своим зловещим светом. По улицам бродил вооруженный, орущий сброд. Совсем рядом слышалась ружейная и пулеметная стрельба.

Волнения и беспорядки, не остановленные вовремя, перекинулись в Москву и другие города. Россия гибла прямо на наших глазах.

Приехав домой, я застал жену в состоянии крайней тревоги, она была очень обеспокоена моим долгим отсутствием, считая, что меня уже нет в живых.

Вскоре после этого трагического дня порядок был восстановлен и жизнь возвращалась в обычное русло. Столица пробуждалась от страшного кошмара. Весь этот печальный и опасный фарс, на мой взгляд, свидетельствовал о торжестве хаоса и беспочвенного утопизма. Я понял, что настал конец, что время решительных действий упущено и что страна стремительно погружается в анархию, кровопролитие и разруху во имя неких абстрактных идеалов.

3 марта 1917 года по старому стилю наступила внезапная развязка ужасной трагедии. Это была катастрофа.

В ночь на 3 марта Государь отрекся от престола от своего имени и от имени цесаревича Алексея. Великий князь Михаил отказался принять на себя управление страной. Вся власть перешла к правительству.

Это был самый печальный день в моей жизни. Будущее утратило всякий смысл. Если до сих пор оставалась еще какая-то надежда, то теперь суровая реальность предстала во всей своей безжизненной пустоте. Казалось, будто сама земля разверзлась под ногами. Все, ради чего мы работали, боролись и страдали, было напрасно.

Когда весть о катастрофе дошла до фронта, в нее поначалу отказывались верить. Войска были уверены в благополучном исходе войны. Наступление, назначен-

243

ное на апрель, должно было окончиться долгожданной победой, выстраданной ими в суровые годы войны.

На фронте заподозрили измену. Многие закаленные бойцы плакали, узнав об отречении. Они не питали зла к Государю. Они поняли, что он был предан и покинут. Полки ждали приказа идти в столицу и расправиться с предателями, но ждали напрасно — приказа не поступило.

Как только я узнал о случившемся, то немедленно подал в отставку и с тяжелым сердцем пошел к гвардейцам. Я сказал, что в моем положении не могу больше руководить ими и призвал их оставаться преданными отечеству, сохранять дисциплину и подчиняться старшим по званию. Я добавил, что двадцать лет служил вместе с ними и что этот день был самым тяжелым в моей жизни.

Так же как у закаленных бойцов на фронте, у моих матросов на глазах появились слезы, когда они услышали об отречении Государя. Они бросились ко мне, подхватили на руки и, подняв к себе на плечи, кричали: «Мы всегда будем с вами!»

Занавес опустился. Все погрузилось во тьму. Не оставалось ничего другого, как испить горькую чашу жизни до конца в надежде, что после Голгофы настанет Воскресение.

Некоторые из Экипажа по-прежнему навещали меня и охраняли до тех пор, пока мы с семьей не уехали из столицы. Один из моих матросов, даже когда мы были в Финляндии, приносил нам продукты, вино, печенье и всевозможные деликатесы. Он судил о революции здравым умом человека из народа, говоря, что эта комедия плохо кончится.

Вот к чему привело учение о прогрессе и просвещении, о свободе и так называемом «согласии». Но этот до смешного невинный фарс не идет ни в какое сравнение с так называемым «социальным экспериментом» революции, сто-

244

ившим России почти 50 миллионов человеческих жизней. Если бы эта жертва и вправду привела к марксистскому раю на земле и всеобщему благоденствию, и то эта цена была бы слишком высока, но она не дала ничего, кроме голода, не прекращающегося уже более двадцати лет, наихудшего вида тирании и полного отрицания всех естественных прав личности. Эта утопическая доктрина принесла больше страданий, кровопролития и лишений, чем самые беспощадные истребительные войны, которые велись когда-либо в истории самыми жестокими завоевателями.

В Пасхальную субботу ко мне пришла делегация моих матросов, они настоятельно просили меня присутствовать на Пасхальной службе. Мы тотчас же отправились в церковь Гвардейского экипажа, где мне отвели мое обычное место. Это была моя последняя Пасха на русской земле.

Мы оставались в столице до мая 1917 года. Хотя и был восстановлен некоторый порядок, это было всего лишь затишье перед бурей, собиравшейся над страной. Любопытно, что в течение мартовских волнений газ, вода и электричество ни разу не отключались. Воцарилось спокойствие, но оно было таким же обманчивым, как небо в азиатских морях перед тайфуном.

Мне стоило большого труда получить разрешение правительства на выезд с семьей в Финляндию. Мой отъезд был без лишнего шума подготовлен специально уполномоченным чиновником.

В июне 1917 года я с дочерьми отправился на поезде из Петербурга в Финляндию. Вслед за нами выехала Даки.

Так началось мое изгнание, которое продолжается уже двадцать второй год. Я покидал Россию. Впереди меня ожидало неизвестное будущее, а позади сгущались тени ночи. Но и посреди этой мглы светил луч надежды. Эта надежда все еще живет во мне и никогда меня не покинет.

245

(Источник: Великий Князь Кирилл Владимирович. Моя жизнь на службе России. – Лики России, 1996. – 334 с. – Отрывок из главы VIII-й «Война и революция»).

"ЦАРСКIЙ КIЕВЪ"  10.05.2011

Главная Каталогъ

Рейтинг@Mail.ru